Когда узнаешь, что тебе предстоит визит в мастерскую профессора Беллармайн-Колледжа (Луисвилль, США), лауреата множества премий и стипендиата престижнейших стипендий, члена Международной художественной ассоциации при ЮНЕСКО, художника, чьи работы представлены в лучших выставочных залах, включая Русский Музей Санкт-Петербурга,  то, поверьте, чувствуешь себя неуютно.

 

 

Отдавая себе отчет, что в живописи ты – полный профан, ощущая себя Остапом Бендером на теплоходе, тем не менее, нахально переступаешь порог мастерской Александра Окуня. И попадаешь в волшебное пространство под пятиметровым, совершенно неизраильским потолком, стены которого увешены картинами стоящего тут же хозяина. И видишь ироничную улыбку человека, знающего, какое впечатление производит его рабочее место на свежего человека

 

 

- Да какая я богема… Каждое утро, как бы весело ни было накануне, встаю, беру свой скромный завтрак типа бутерброд и отправляюсь в эту мастерскую, которая находится в рабочем квартале Иерусалима, работаю, как лошадь, и вечером возвращаюсь домой. Если я в какой-то день не работаю, то у меня начинается своего рода ломка…

 

 

- Тяжело работает. Как я. А еще есть преподавание, разные проекты…

 

 

- Быть может, от излишней серьезности и доверчивости окружающих. На обложке нашей с Игорем Губерманом «Книги о вкусной и здоровой жизни» были перечислены все мои действительные титулы и достижения, а потом я приписал: «В свободное время разводит устриц на Багамских островах». Поскольку свободного времени у меня просто-напросто нет, я мог написать все, что угодно. Но пошутил про этих устриц, и долгое время ходили упорные слухи, что Окунь виллу на Багамах купил. 

 

 

- Нет, радуют. Я считаю, что в жизни нужно побольше петлять, запутывать, создавать легенды. Без какой-то корыстной цели, просто для интереса. Как-то я поехал в Питер, встречаю на улице своего бывшего одноклассника, у него глаза на лоб лезут. «Сашка, ты живой?!» Я говорю, что вроде вот он я весь. А он мне: «А несколько лет назад ходили слухи, что тебя негр на Монмартре ножом зарезал!!!»  Представляете, какая красивая история: на Монмартре, негр, зарезал…

 

 

- Мои родители хотели, чтобы я был приличным человеком, музыкантом – у меня мама пианистка. Меня учили музыке, и, надо признаться, теперь жалею, что в детстве устроил настоящий бунт. Я заявил, что хочу только рисовать, и бросил занятия музыкой. Но все-таки я играю на разных музыкальных инструментах, правда, по слуху. И мой первый заработок в Израиле был связан с игрой на тульской гармошке.

 

 

 

- Это я, а не гармошка,  сыграл в драматическом спектакле! Выяснилось, что таким образом со мной говорила судьба… В театре «Хан», до которого докатился слух о том, что в Израиле появился какой-то человек с тульской гармошкой. Единственный на Израильщине: баяны были, аккордеоны были, а с гармошкой только я.  Надо вам сказать, что как раз в это время они собирались ставить - первыми в мире -  «Солдат Иван Чонкин» Владимира Войновича на иврите. Меня пригласили в театр, попросили сыграть и взяли. Это было через три месяца после приезда в Израиль, и я, благодаря гармошке, написал музыку к спектаклю, впервые в жизни нарисовал портрет Сталина, бегал по сцене с красным знаменем, исполняя две роли, произносил два монолога. В одном монологе было два слова, в другом – одно. Со спектаклем я объездил весь…

 

 

- Весь Израиль. Я получал зарплату актера, подружился со знаменитыми израильскими артистами… Я как-то проскочил темную полосу первого периода эмиграции, попал сразу в «хороший» Израиль.  И все это - гармошка. 

 

- Несомненно. Я окончил Мухинское училище, которое теперь называется Академией, даже побывал в молодежной секции Союза художников, хотя меня туда не хотели принимать, а потом все-таки вышибли «за формализм». Участвовал в знаменитой выставке в доме культуры им. Гааза, которая была организована сразу после еще более известной Бульдозерной выставки в Москве, а потом стал участником группы еврейских художников, хотя до сих пор не понимаю, что такое «еврейское искусство». Этого не понимал и не понимает никто, но в свое время за упорное непонимание я заработал прозвище Антисемит. У меня, как, впрочем, и у всех, причастных у этому делу, начались крупные неприятности. Меня вызывали в КГБ, даже арестовывали, а потом вдруг решили призвать в ряды Советской Армии. И если задушевные беседы с гебистами, даже ночь в обществе бомжа и двух милейших проституток я как-то перетерпел, то уж в армию мне идти совсем не хотелось. И я с приятелем, которому грозило то же самое, удрал в Среднюю Азию.

 

- Еще собираясь в путешествие, я зашел к своему приятелю и вытащил из множества книг,  стоящих на полках, одну. Это оказалась книга лауреата Нобелевской премии Эли Визеля, изданная на английском, в переводе ее название звучало как «Души на огне». Мне имя автора тогда ничего не говорило, но я взял книгу с собой, и однажды во время нашей одиссеи раскрыл ее и начал читать. Впечатление, которое произвел на меня Визель, трудно передать. Я решил, что должен непременно перевести ее на русский язык. Мы с Глинером по возращении в Ленинград разделили книгу пополам и начали переводить. В это же время мы подали заявления на выезд, но все время что-то не клеилось: то справки какой-то не хватало, то бумажка была оформлена неверно. И в тот день, когда я поставил последнюю точку в переводе, мне дали разрешение на отъезд. Я считаю, что это судьба. Кстати, я потом встречал людей, которые говорили, что, прочитав Визеля в нашем переводе – мы назвали его «Рассыпанные икры» - они приняли окончательное решение уехать из СССР. Много лет спустя мы сидели с Визелем в его нью-йоркском доме и говорили о том, как важно услышать предложение судьбы и не пройти мимо.

 

 

- Самый главный подарок я уже получил. Только в Израиле я состоялся как художник. Я не смог бы жить ни в одной другой стране. А ведь, уезжая из СССР, я мог выбрать любую: США, Канаду, Австралию, Францию, наконец, где осело много наших. Но Америка мне скучна, мне не нравится «американская мечта», не нравятся пластиковые люди. Если бы я поселился во Франции, то наверняка умер бы от ностальгии: в Париже огромное количество мест, которые безумно напоминают Питер. Когда я там бываю, то мне иногда кажется, что я иду по своей Петроградской стороне. А вот Израиль – это по мне. Он настолько непохож на то, где и как я жил раньше, с точностью до наоборот. И это безумно интересно. Когда я приехал, то у Израиля было два достоинства, которые потом, по моему мнению, исчезли: он не был сытым и был свободным. А отношения между людьми своей легкостью и странностью здесь похожи на Россию – я знаю, что к своим израильским друзьям я могу прийти без звонка, не договариваясь о встрече за месяц. И учеников своих в школе «Бецалель» я очень люблю.

 

 

 

- Не знаю, честное слово, не знаю. Мне это неинтересно, я просто живу. Ну, разве что… Все говорят о ценности независимости и свободы. А вот я принципиально считаю себя человеком зависимым и несвободным, и ценю свою несвободу. Я очень зависим от места. Ведь все мои картинки я бы мог красить только здесь – они очень израильские. Я зависим от людей,  которых люблю, и этой зависимостью дорожу. Моя главная амбиция состоит не в том, чтобы мои картинки висели в Лувре, хотя это было бы неплохо, и я бы не отказался. Я хочу, чтобы в истории израильского искусства – именно израильского! – было несколько слов и обо мне. Вот и все.

 

P.S. Нет, не стоило бояться встречи с лауреатом, стипендиатом и полковником штата Кентукки - есть среди его званий и титулов такое - Александром Окунем. Потому что писатель, педагог, профессор, радио и телеведущий, художник (Саша, простите, если что-то упущено!) Окунь – невероятно интересный, а главное, нормальный мужик. А это, поверьте, дорогого стоит.