Глеба тут же выгнали из театра. Хорошо, помогла сердобольная Раано, замминистра культуры, тоже поимевшая неприятности из-за глебовых московских похождений. Но, воспользовавшись своими связями на самом верху, она смогла устроить его на работу завклубом в отдаленный колхоз.

Светлана Павловна была глубоко оскорблена этим происшествием, да и боялась она за свою работу, свою, с таким трудом выстраданную карьеру. Давно ли реабилитировали отца? Она панически боялась "органов". И подала на развод.

Примерно через год после развода она узнала, что ее бывший муж, будучи в состоянии сильного опьянения, зачем-то сел на трактор и, не справившись с управлением, сорвался с горы и погиб.

***

- Хватит, - сказала она себе, - мальчишка там, наверно, заскучал, пора домой.

И, прицепив собаке поводок, направилась к подъезду.

В зеленом полумраке комнаты худенький парень безмятежно спал на ее постели.

Рекса, возбужденная запахами греха, исходившими от ложа любовников, рванулась было к Леве, но хозяйка оттащила ее, упирающуюся, на балкон, бросила ей любимую игрушку - глоданное-переглоданное говяжье ребро и захлопнула дверь. И сука беспородная сосредоточенно занялась костью.

А хозяйка села к письменному столу, зажгла настольную лампу, отвернув к стене ее металлический абажур, чтобы свет не падал на Леву, и продолжила чтение записок профессора. Несмотря на глубокую ночь, духота не спадала. Она сбросила халат и сидела в одних трусиках, тех самых, рижских, гипюровых. Изредка она оборачивалась и взглядом Венеры следила за своим спящим Адонисом (в республиканском музее была такая картина, очень популярная у местной публики, написанная каким-то малоизвестным итальянцем в 17 веке и попавшая в музей из чертогов опального члена царской семьи, сосланного в Туркестан за кражу романовских фамильных драгоценностей на потребу содержания некоей танцорки).

"...Сидели как-то летним вечером в номере "Шарка" Волжанин с Молдаваном. Ужинали, так сказать, и уже были хорошо на взводе. Работа не ладилась. Москва срочно требовала план национального размежевания, а, поди, его сделай в этом лоскутном одеяле племен! Одна радость - набраться и подняться на ночь к девицам, и забыться до утра. А утром - на больную голову - интриги, интриги, переговоры... Усатый именем Вождя торопит и торопит...

В это время им доложили, что прибыла делегация узбеков. Ох, как некстати, но что поделаешь, приехали за тысячу верст, даже больше. Надо принять. И в номер вошли красный курбаши Джаффар, мулла Хуснутдин и бухарский большевик Файзулла Баходир.

И потекла неторопливая восточная беседа. Все - вокруг, да около, и, чем дальше говорили, тем сильнее, казалось бы, уходили от главного - от национального размежевания Туркестана. Уже глубоко за полночь Молдаванина начала мучить застарелая язва, и он явно злился. Хотя, будучи уроженцем Туркестана, он хорошо знал местных людей и их обычаи.

Наконец, Джаффар решил перейти к делу. Из армейской полевой сумки, надетой поверх ватного халата-чапана он достал карту Туркестана и красный карандаш и повел разговор о том, что хорезмийцы-узбеки - потомки знаменитого властителя Орды, и именно они должны владеть землями Туркестана. Ведь так было всегда. Ведь они, отряды узбекских конников, присоединились к Красной армии, уж не Молдаванину с Молжанином об этом рассказывать, ее командирам. И именно они захватили Бухару и изгнали эмира...

Врал, конечно, Джаффар. Узбеки - они хорезмийцы. Сидели себе в центре Туркестана и держали в своих руках караванные пути через пустыни. За хорошую оплату проводили караваны в целости и сохранности от Урала до Китая, а при отказе платить - сами грабили. Тем и жили веками. А Ташкент, Самарканд, Фергана - это другие племена: сарты, тюрки, таджики, кыргызы - земледельцы и скотоводы. И Вамбери об этом писал, и Семенов-Тяншаньский. Но воинственные кочевники, они всегда в таких случаях выходят вперед...