Часть 6, серия 15
А магнитофон все так же тихонечко напевал да напевал свинги и блюзы. Сова горела на столе. В духоте и полумраке горячее женское тело сплелось и мешало свой пот с левиным, и он слышал шепот ренуаровской купальщицы:
Я спала, только сердце мое беспокойно стучало.
За окном слышу голос:
"Отвори мне, сестрица любви! Отвори, голубица моя!"
"Весь во влаге ночной я, и мокры мои кудри..."

Это он! Он пришел! Я слетаю с постели
И нагая, бегу босиком отворять.
Сквозь окно мой родной протянул свою руку,
И волнения трепет прокатился по мне.
И с перстов моих мирра покрыла ключи ароматом .
Распахнула я дверь, только милый зачем-то
От меня отвернулся и скрылся во мгле...
Потеряла я душу, я родного искала, я звала его тщетно...
То был сон или явь?

И Лева в ответ шептал ей какие-то приторные, неискренне-льстивые, неизвестно откуда возникающие слова. И не было счета их поцелуям и ласкам. И вдруг женщина навалилась на Леву, обхватила его ногами, и целуя, засвинговала. Левино естество сразу откликнулось и легко ушло на свое законное место. И, изнывая под сладостным грузом, мальчик повел свою партию свинга. Магнитофон играл мелодию за мелодией, и тянулся и тянулся этот их свинг. Женщина приподнялась над Левой, и над его лицом мелькали ее большие груди. Он как-то непроизвольно поймал губами сосок, и тело женщины немедленно откликнулось. По нему прокатилась уже знакомая Леве дрожь, женщина застонала, упала на любовника, впилась губами в его губы, и мальчик почувствовал зов ее нутра, жадно требующего своего от Левы , и он, как-то неожиданно для себя, вздрогнув и застонав, отдал ей желанное. Оба замерли под сильные, частые и, кажется, синхронные удары сердец...

На балконе заскулила и стала царапаться в дверь запертая там собачка. То ли игры любовников возбудили ее, а может, просто, захотелось ей прогуляться.

- Завидует, дура, - усмехнулась Бескакотова и скатилась с Левы. - Надо бы ее прогулять, а то не даст нам покою.

Она на минутку сбегала в душ, кое-как оделась, накинула на Рексу ошейник с цепочкой и ушла с собакой на улицу. Лева встал с дивана и, поднеся будильник к сове, увидел, что время - половина первого. Он снова улегся, переживая события и ощущения последних часов.

***

А Светлана Павловна, отпустив Рексу с поводка, бродила взад и вперед по берегу арыка перед домом, и ей вспоминалась молодость.

...В конце пятидесятого года Света сдала последний госэкзамен и неожиданно, несмотря на красный диплом, получила свободное распределение. Как ей по большому секрету объяснила секретарь факультета Нина Сергеевна, дочь "врага народа" и еврейки не имела права заниматься политическим воспитанием молодого советского поколения, и спецотдел выкинул ее из списка распределяемых выпускников... После полугодовых мытарств, в самом конце весеннего семестра ей все же повезло - ушла в декретный отпуск ассистентка кафедры истории ВКП(б) в театральном институте, и ее взяли на временную почасовку - вести семинары. И здесь она повстречала двух мужчин, вошедших в ее жизнь и надолго ее определивших.

С первого же занятия ее поразил студент Глеб Бескакотов. Он резко выделялся среди других. Был высок, красив, внешне напоминая знаменитого артиста Охлопкова. Умен и эрудирован, часами мог разговаривать стихами, замыкая на себя все внимание. Знал наизусть чуть ли не всего Шекспира. Учиться он начал за два года до войны в легендарном училище МХАТа. Но вернуться не смог, застрял в Ташкенте, где лежал в госпитале после ампутации по локоть левой руки. Теперь же доучивался на режиссерском - война, лишив его руки, все перевернула - какой из него актер?

Вторым мужчиной был завкафедрой, профессор Печерский Иннокентий Гавриилович, ставший для девушки, по существу, духовным отцом. Света, выросшая с одной лишь мамой, буквально, впитывала все его речи. И она ему нравилась. Трудно утверждать, что нравилась как женщина - профессор был очень стар, далеко за 70, но с первого дня их знакомства, когда по звонку все той же всемогущей Нины Сергеевны, тайком покровительствовавшей Свете, она пришла к нему на кафедру устраиваться на работу, Печерский всячески заботился о ней, добился в новом учебном году достаточной почасовки (о приеме в штат и речи быть не могло), и так тянулось до нового 1953-54 учебного года, когда Света была, наконец, принята в штат и в аспирантуру к профессору Печерскому...

Свободное время теперь, сколько удавалось, они проводили с Глебом. Он, напару с еще одним студентом-фронтовиком снимал комнатку в глинобитном домике на Беш-Агаче. И там, на узенькой, ужасно скипучей железной кровати, драном ватном матрасе, покрытом грязноватым холостяцким бельем, они и познали впервые друг друга. А потом расписались, и Глеб переехал к ней. В их комнатушке появилась ширма, за которой молодые спали, отделившись от мамы, которая все больше и больше старалась пропадать на работе.

И лишь с Глебом, познав его ласки и объятья, его мужскую силу и опытность, Света, наконец, почувствовала себя женщиной. Она прикипела к нему, и ей порою казалось, что ничего у нее раньше не было, ни с кем, а детские романы с братьями казались подсмотренными извне, как бы в каком-то кино, про девушку, очень похожую на нее. Иногда она ловила себя на мысли, что ей кажется будто бы Глеб был рядом всегда. А он, актер от природы, играл с нею, вызывая новые порывы ее любви. Он не таил от нее свою мужскую многоопытность, и видя, как она, душевно мучаясь, узнает от него о предыдущих его любовных похождениях и связях, а потом, страстно ревнуя, обжигает его новой вспышкой любовного пламени, давал, думается, немалую волю своей природной фантазии, умело управляя любовью молодой жены. Он мелкими дозами и в нужные моменты подбрасывал ей любовный наркотик - то расскажет о своем первом грехопадении, когда его, тринадцатилетнего, в кустах на берегу Истры совратила лагерная пионервожатая, то о сорокалетней медсестре Иришке из госпиталя, ночного дежурства которой дожидалась вся их палата... Слушая его шепот в ночной темноте, Света боялась, что он увидит ее пылающие щеки и горящие глаза, и так ей хотелось вцепиться в него, рыча, укусить, ударить. Но где там! По ту сторону ширмы была мама, и молодые, как им казалось, в полной тишине, лишь осторожными движениями тел выясняли свои любовные отношения.

А когда их первые страсти поулеглись, Свете открылось, что муж ее - алкоголик и жить не может без водки. Объяснял это фронтом, обезболивающими, в огромных количествах полученными в госпитале... И оказалось, что мог этот красавец-гигант превращаться порою в жалкого дрожащего нытика... Но проходили несколько дней, и Глеб возвращался к жизни, как он любил говорить - "в строй". Жена, естественно, очень от этого страдала, но что можно было поделать? Не разводиться же? И кто в те времена мужиками кидался, тем более такими красавцами? Тем более, будучи беременной?