Когда я еду в поезде, мне кажется, что на той маленькой далёкой станции меня ждёт новая жизнь, я совсем не знаю, какая она, и даже не думаю о ней, в отличие от просто будущего. Я только чувствую, что она будет новая и увлекательная, что тяжёлые мысли больше не будут появляться в моей голове. Я не знаю, какие там будут люди, это уже слишком отчётливо для моего сна. Да, об этом я не думаю. Это будет просто новый шаг в моей жизни - а может, и не в моей - где я уезжаю от всего ненужного, что есть, и начинаю что-то заново.

Может, что-то подобное со мной уже случалось: на краю сознания, смутно припоминается дымка пробегающего леса, перестук колёс, холодные рельсы, и нельзя попытаться воскресить картинку в памяти, попробовать что-то вспомнить; она из тех, что когда наводишь на них резкость, они каменеют, рассыпаются и тают, из тех, что можно увидеть только краем глаза, только испытать лёгкую тень ощущения... Эти волшебные тени, прекрасные, таинственные и неуловимые - это тени из детства, и взрослым своим умом отчаиваешься определить, что же там было, и в пелене неясных полувоспоминаний кажется, что ребёнком ты был совсем иным существом, с другим ощущением мира, но совсем маленьким ребёнком...

Эта полукартинка из детства, путешествия поездом, холодный однообразный пейзаж за окном, и, главное, ощущение, что поездка эта была бесконечной и вела к какой-то маленькой волшебной станции, где... Не знаю. Во сне нет продолжения. Только поездка и ощущение.

И когда-нибудь я сяду в безымянный поезд, и поеду...

 В автобусах: темнота снаружи, то быстро и ровно бегущая по Намиру, то дёргающаяся в пробках, пёстрая от огней светофоров. Внутри: покачивающиеся головы людей, серо-коричневых и усталых. Иногда водитель выключает верхний свет в половине автобуса, и оставшиеся лампы выхватывают из массы отдельные лица.

Девушка, очень красивая; и я, по автобусной привычке разглядывать чужие лица, подмечаю, что в ней всё гармонично собрано: круглые щёки, лоб и подбородок - и острый чуть вздёрнутый носик, тонкая шея и русые завитушки, собранные в такой неразборчивый узел на затылке, что хочется её рисовать - маслом, фарфоровая кожа, такая, знаете, белая и без веснушек, и голубые прозрачные глаза. Я обожаю собирать такие вот портреты случайно встреченных людей, впитывать чёрточки их лиц, находить им словесные определения, разбирать по кусочкам и потом снова собирать.

Вот парень, он стоит в проходе, одной рукой держась за поручень где-то сверху, а другой прижимая к груди цветок в горшке. Автобус едет, люди мерно покачиваются, словно под какую-то общую музыку, парень с цветком тоже покачивается, и эта поза, прижимающего к себе маленькое существо, зелёный росточек, такой неуместный среди автобусной толкотни, тёмных курток, вечерних лиц, очень трогает. Куда он едет, почему везёт этот цветок, кому, или откуда...

Сразу за задней дверью, перед стеклянной перегородкой, сидит пара - женщина и девочка-подросток - они оживлённо разговаривают на языке жестов. Не могут говорить, или не могут слышать - но видно, что им вдвоём хорошо и так, они всю дорогу болтают, не разжимая губ, а потом женщина нажимает на кнопку, встаёт и становится около двери. Девочка становится позади неё, они стоят и ждут, когда автобус подъедет к остановке. Вдруг меня обожгло мыслью: она же позади неё, она же не может ей ничего сказать! И эта беспомощность почему-то вдруг напугала, я ждала, когда же наконец автобус остановится и они выйдут, смогут оторваться от поручней, отказаться одна рядом с другой.

Подумалось, как же они, если не видят друг друга? Как же можно сказать что-то в близкое ухо, когда стоишь сзади, и волосы щекочут тебе лицо, горячая шея под твоим дыханием, обнимаешь за плечи, и безмолвие сдавливает тебе горло... И в темноте - как в темноте? - когда находишь теплоту тела, прижимаешься, вплетаешься, и ничего не видно, и тела слепляются вместе, чтобы впасть в спячку, не растеряв ни крупицы тепла, которое становится общим, и только можно прошептать что-нибудь сонными губами, прежде чем соскользнёт сознание...

Хотя, надо ли чего-то говорить.

Я еду в автобусе, смотрю на пробегающие, одинаковые в вечернем оранжевом свете улицы, смотрю на выделенные бледными лампами лица, каждые со своей судьбой, представленной в коротком автобусном отрывке, смотрю на них, и молчу. 

Источник – «Живой журнал» Юляшика