Слова русские выговаривает по-чудному. С акцентом. А имя Вениамин произносит точно, как мой дед говорил: Беньюмин.С ударением на втором слоге.

- Это, - объясняет Авигдор, - наш, галицианский идиш. Сам же родом из Одессы. - Так у нас в Меа-Шеарим разговаривают.

Думаю: может переехать в Меа-Шеарим? Выучиться галицианскому идиш, на котором мой дед говорил?

Это вторая моя нынешняя мечта. Первая - учиться живописи у моего дяди, великого художника Жана. А вторая: заговорить на идиш.

Я рисовала Авигдора втихомолку. У него оказалось красивое, почти женское лицо пожилой египетской богини. Тонкий нос, высокие скулы и лепные веки.

И все же Авигдор похож на моего деда. Думаю, непроходимым добродушием и покоем, происхождение которого нездешнее. Рассказывали, что родом дед из хорошей семьи, а сам не удался - остался верующим, учиться не стал и всю жизнь, невзирая на режимы, один другого страшней, просидел в киевской синагоге на улице Щекавицкого.

Так и слышу, как он произносит с неуловимым акцентом: на Щекавицкого.

Сам он называл синагогу райкомом.

- Будут спрашивать,- говорит,- так и передайте : ушел в райком.

Я была мала и не понимала, почему взрослые смеются, требовала разъяснений.

Иногда я думаю, как сложилась бы жизнь моей бабушки, если б ее выдали за другого? Ей было шестнадцать, когда их поженили и в деда она, конечно, была влюблена. Синеглазый, белокожий да и высокий по тем временам. Пел и плясал, как артист. А еще - балагур, неравнодушен к женскому полу.Был призван в кавалерию. За талант переведен в военный оркестр и комиссован по странной болезни: на войне у него безостановочно текли слезы...

Бабушку свою я обожала. Маленького роста, кругленькая, курносая и непобедимо обаятельная, бабушка слыла очень мудрой женщиной. И выдержанной. А еще она умела ладить с людьми. Бабушка умудрялась дружить со всеми соседями сразу, никогда не переходя границ любезной доброжелательности. На их так называемой "старой квартире", комнате в коммуналке на улице Чкалова, я очень любила бывать, потому что у соседей, Ивана и Галыны, был балкон. И мне разрешали играть с соседскими детьми на этом балконе.

Позже я поняла, что бабушка опередила свое время и была истинным демократом и интернационалистом. Иван и Галына были частично осевшими цыганами, а посещавшая их родня относилась к обычным таборным, кочевым.

С их многочисленными детьми бабушка спокойно отпускала меня на балкон, во двор и на улицу, не заботясь о чуждых манерах и инфекционных заболеваниях, которые я могла подцепить в дурной компании.

Со временем бабушка и дед переехали в крошечную однокомнатную квартиру в центре города, а за ними и семья цыган получила две комнаты в полуподвале того же дома. Новая квартира была т.н. "хрущобой" и отличалась неслыханной планировкой.

Комната была сложной формы, с альковом, куда помещалась огромная кровать. Хорош был и кладовой шкаф, размером в уютную фотолабораторию. Зато ванной не было вовсе, а была кухня, вернее, доготовочная, общей площадью четыре метра, в которые остроумный планировщик исхитрился втиснуть душевую кабину. На всю квартиру была одна раковина, служившая одновременно кухонным и ванным нуждам.

Зато пол был паркетный и, главное, к квартирке прилагался вполне просторный балкон, на который в летние дни ставилась раскладушка. Под окнами рос клен, и бабушка однажды вступилась за него, не дав спилить дерево.

Будто в благодарность, клен вырастил ветку над бабушкиным балконом, преобразовав его в подобие беседки. И это оказалось очень кстати, т.к. бабушка перестала спускаться на улицу из-за тяжелой болезни сердца и много времени просиживала на балконе в своем импровизированном садике.

Новые соседки, легко прирученные бабушкой, рассаживались внизу, под балконом, и вели чинные разговоры, уважительно именуя бабушку "мадам М-ской".

Такого обращения я больше никогда нигде не слыхала: все-таки было уже начало семидесятых и 50 лет советской власти...

Когда бабушка умерла, соседки по очереди стали перемещаться с лавочки под окном к деду в гости. Дед шутил, называл старушек девчонками, принимал их стряпню и ухаживания, но предпочитал одиночество.

Провдовев лет семь, он попросил у своей дочери, моей мамы, разрешения жениться на одной из соседок, бодрой, аккуратной и кокетливой женщине.

Я видела невесту. Мне не понравился запах ее духов и яркая не по возрасту помада. А еще она говорила деду "ты" и совсем не походила на бабушку.

Я промолчала, но мама моя разрешения на брак не дала. Провдовев еще пять лет, дед немного поболел, не переставая балагурить, и тихо умер во сне. А я вcтупила в права наследства, получив бабушкину квартирку.

После дедового управления квартире полагался капитальный ремонт.Начали мы с заповедного кладового шкафа. Когда дверь кладовки приоткрылась и в лицо порхнула первая стая моли, я вспомнила бабушкину среднюю сестру, тетю Клару. Она взяла над дедом шефство сразу после бабушкиной смерти.

Деда она жалела, совсем не боялась, поэтому бесстрашно устраивала уборки в его хронически запущенном жилище. Дед уборки ненавидел, никого, кроме Клары, к этому делу не подпускал, но и ей не давал развернуться.

"Боится за свои сокровища", - иронизировали моя мама с теткой.

Дед укладывался на диван, особым образом вытянув ноги в проход между диваном и столом, затрудняя продвижение уборщиц; мамы и тети Клары. Мама обижалась и уходила, а Клара бесстрашно затевала с дедом свару, перешагивая через него отечными, тромбозными ногами.

- Гыдаль - кричала на него тетка, - подбери свои ноги!

- Выйди на крылечко, милое сердечко - ехидно запевал в ответ дед.

Но тетю не так легко было сбить.

- Посмотри на себя! А-шил-ид , а по уши зарос грязью!

- От грязи еще никто не умирал! - с удовольствием парировал дед.

Так они пререкались часами, за которые, поведенная на чистоте тетя Клара, умудрялась навести блеск в дедовой берлоге.

В кладовую, где, очевидно, и хранились основные "сокровища", дед не пускал даже верную Клару. У меня хранится тетино письмо, отправленное деду из Израиля:

- "Милый Гыдаль! Если б я могла, я пешком пошла бы обратно в Киев..."

И еще: "Душа болит за тебя и Бусю"...

Буся, Бенцион, - это дедушкин сын, инвалид-хроник, перманентный пациент киевской психлечебницы. (Необыкновенный красавец в детстве и юности, одаренный танцор и певец, Бенцион, Буся был тайной болью нашей семьи. При моей маме, его сестре, старались не упоминать Бусино имя, я же вовсе не была с ним знакома: когда нас с братом привозили на каникулы, дядю на все лето определяли в лечебницу. Что-то необъяснимое произошло с ним в молодости. Говорили - сглаз. Слишком, неумеренно был хорош и талантлив. Еще говорили, упал или подсыпала что-то соседка, в войну работавшая в немецкой комендатуре.