Итак, я пришел по адресу в район Курского вокзала. Это были последние дни перед отъездом в Израиль Цви Бурле – одного из первых молодых «баалей тшува» в Москве, к которому привела меня женщина-легенда Елена Сиротенко. На квартире собирались люди, которые должны были помочь мне пройти обряд обрезания. Я направлялся к ним уже после принятия решения встать на путь Торы и заповедей. Позже я прочитаю о себе, что меня привели к Торе посланцы любавического ребе или Илья Эссас, но на самом деле было все иначе. И не про меня сейчас пойдет толк.

 

В тесной квартире - дюжина пожилых людей, собравшихся на «фарбренген» и чествовавших Цви Бурле. Активный и инициативный реб Юдл Бортновский произнес тост за уезжающего и добавил, глядя на меня: «Цви нашел себе замену…» Напротив меня сидел молчаливый и умудренный человек, смахивавший на доброго филина. Когда он пел, делал резкие движения рукой, вкладывая в них всю душу. Рядом с ним был Шойхет реб Мотл, отмотавший восемь лет за соблюдение Торы. Всегда настороженный и несгибаемый. Помню и открытого душой реба Ешию – искреннего и всецело преданного тайной общине. Там же сидел в берете реб Авром Генин – праведник и подвижник из Марьиной Рощи. Но душой всего собрания был реб Гече Виленский – благостный старец с горящими добрыми глазами. Именно с ним мне суждено было сплестись невидимыми узами на всю оставшуюся жизнь.

 

С первых минут меня охватило счастье, которое испытывал разве что вернувшийся к отцу блудный сын из легенды, хоть было мне тогда всего шестнадцать лет. К тому времени я успел передумать много дум и утвердился окончательно, как показывают следующие тридцать лет, в стремлении к Торе. Но тот вечер был первым живым опытом общения с евреями, которые тоже, как и я, веровали в Б-га Авраама, Ицхака и Яакова. Но просто веровали, но жизнь свою положили на это.

 

Пробуждаю вновь и вновь в памяти те кадры. Я оказался впервые среди своих. Хотя тогда уже я знал, что все эти замечательные подвижники были любавическими хасидами, а меня необъяснимо тянуло к Вилескому Гаону. Свое «миснагедство» я не скрыл и в тот первый вечер, что вызвало у окружающих некоторое недоумение, но никак не умалило торжества первого знакомства. Странно прозвучит, но правда в том, что именно я привел к ребу Гече на следующие «фарбренгены» тех, кому было суждено стать костяком московского любавического движения среди молодых. Обычно собирались мы у него, в доме на Фрунзенской набережной.

 

Рамки статьи не позволят пересказать всего, что связало меня в дальнейшем с упомянутыми подвижниками. Не удержусь и поделюсь курьезом. Через пару недель после того «фарбренгена» я был дома у реба Бортновского, чтобы договориться о порядке обрезания. На стене висела старая фотография человека с черной бородой и немного раскосыми глазами. «Вы тоже любите поэзию Фета?» - вопросил я. Он посмотрел на меня с удивлением: «Какую поэзию?.. Это – любавический ребе».