Девяностые годы. Наш байдарочный клан – инженеры, врачи  с женами-инженершами же и врачами из сплошь оборонных НИИ да районных поликлиник Как быстро расслоилось это, казалось бы, вечной дружбой спаянное, сообщество. Тогда старая элита еще  не успела  "стреножить" реформы Гайдара с Чубайсом,   и можно было уже зарабатывать приличные деньги, даже  не нарушая УК, но люди, которые пели у костра о свободе,  не признали ее в лицо.

 

А вперед вышли совсем другие: бойцы невидимого фронта – уголовники и гэбэшники. Эти быстро нашли друг друга.

 

Наши милые друзья, по большей части, засиделись на старте – сведущие в своей специальности, осведомленные в  историях человеческой цивилизации, они, тем не менее, продолжали чего-то ждать. Чужой опыт, как всегда, оказался бесполезен.

Отученные работать на себя, а, по сути – тяжело и целеустремленно  трудиться, они требовали от власти невозможного: "тепличного капитализма", и на другое не соглашались.

 

А "другое" было уже во дворе, на службе, у станции метро. Шустрило и щерилось.

И вдруг оказалось, что никакого внутреннего нравственного закона у нашей породы  тоже не существует, и понятие "люмпен-интеллигент" избыточно описывает ее отношение и к ближнему, и к стране. Так было, конечно, не со всеми. Но общими стали смятение и страх сотен тысяч людей, на которых, собственно, и делалась основная ставка реформаторов, - ведь это они заполняли лекционные залы, ломились на концерты сатириков,  выписывали толстые журналы.

 

Правда, они же "заряжали" воду у Чумака, учились жизни у Джуны, лечили все у Кашпировского. Это должно было настораживать. Но и настораживаться было особо некому, - так надежда на средний класс, который должен был появиться из образованных людей, оказалась фантазией "духовных лидеров общества". Слишком долго кухарка держала барыню в горничных, и  принародно "опущенная" кухаркиным хахалем интеллигенция потеряла гордость, авторитет и самоуважение.

А без начинки из среднего класса  люди старой власти испекли пирог с тем, что было: авантюристами и криминалом.

 

Собственно это было ясно с самого начала – демократия не пройдет: " верхи хотят, а низы не могут", - усталые и развращенные десятилетиями уравниловки и стукачества низы. Когда я это говорил, байдарочники смеялись, - мол, пессимизм инородца.

Оттого-то  мыслящие и активные люди из метрополий /а не только евреи/ в эти годы рванулись на Запад: там открывались новые возможности, здесь все говорило о невозможности на долгие годы.

 

Но общие застолья какое-то время продолжались по инерции. Хотя уже надо было думать, что подавать на стол, не унижая изобилием новых малоимущих. Те, у которых дела пошли в гору, часто помогали вчерашним коллегам, чем, по большей части, умножали ненависть последних. /Именно ненависть, зависть была бы естественным, даже полезным в этих исторических обстоятельства, чувством/.

 

И то сказать, когда старый  приятель устраивает  бывшего сослуживца, а ныне безработного, дворником на своем, "приобретенном по случаю", заводе, какого рода благодарность тот может испытывать? Особенно, протирая стекла нового "Мерседеса" владельца, с которым разводил озерной водой гидролизный спирт  у костра и толковал о Чаадаеве на кухне всего полгода назад.

Но что-то все же остается. Неприкаянная молодость, застольные стихи, полуголодные свидания с природой, нетерпеливое ожидание перемен, радость, что дожили до  них  – этого всего и много еще чего уже не повторишь ни с кем и ни за какие деньги.