У Николая Первого было Третье отделение, и вторые отделы - "око КГБ" на местах - существовали в любой мало-мальски значимой конторе необъятной коммунистической страны.

 

На геофизическое отделение я поступил в памятном 1953 году. В институтуте, кроме геологического, было еще два факультета - горный и металлургический; последний остался в наследство от эвакуированного из Москвы Института цветных металлов и золота. Вместе с ним попал в Алма-Ату стержневой герой нашего рассказа Г. Я. Он ведал секретной частью почти 40 лет до самой своей смерти. А значит в моей жизни присутствовал около 30 лет.

 

Всегда мрачно значительный Г.Я. не ходил, а ступал, его чело носило печать важных дум. На новеньких он производил впечатление строгое и суровое. Оформление документов на допуски обставлялось им весьма театрально. Геофизики должны были иметь самую высокую в институте справку: на нашей кафедре была аудитория с дверью, обитой жестью, за которой находились радиометрическая аппаратура и радиоактивные эталоны.

 

Жена Г.Я. преподавала на кафедре математики, у них был сын Саша. В ту пору в Союзе существовал т.н. кооперативный прием в высшие учебные заведения: республикам выделялись места, отбор производился на местах. Молва утверждала, что именно на такое место в МИФИ (подведомственный Средмашу) или в Физтех (тоже очень закрытый ВУЗ) был устроен Саша. Он закончил институт, распределился в Москве, но скоро оставил работу по специальности.

 

А в Алма-Ате между тем ... На нашу кафедру поступил студент М. Курсе на третьем он привез из своего городка на севере Казахстана молоденькую жену, которая устроилась работать машинисткой в канцелярии Института. И Г.Я. влюбился в машинистку М. Немолодой боец невидимого фронта лет 50 отбивает жену у студента, рождает детей. И счастливо живет в новой семье до своей кончины. Студент же М. после института работал в полевой экспедиции. Он так и не справился с крушением личной жизни и покончил с собой. Вот такой сюжет...

 

Арон Моисеевич. Мой отец родился в 1903 году. Он был истинным и верным сыном советской власти, которая и возвышала его и низвергала. При этом отец сохранял и передавал своим детям почтение к еврейским культурным ценностям. По моему глубокому убеждению человек взрослеет окончательно, когда между ним и небесами не остается никого из родителей. Отец умер на девяностом году жизни в день йуд-гимель бе-ав (обычно - в начале августа, редко - в конце июля). Хоронил его в Алма-Ате старший брат, а я с семьей уже был в Израиле.

 

У нас с моим внуком Роном есть традиция раз в году в йуд-гимель бе-ав посещать маленькую сефардскую синагогу, самую близкую к нашему дому. Я, как могу, читаю кадиш (поминальную молитву сироты), посерьезневший внук исправляет мои ошибки. Потом мы опускаем в прорезь коробочки небольшую денежку (каждый - свою). Я надеюсь, что Рон, родившийся через несколько месяцев после кончины прадеда, сохранит о нем память.

 

Мой отец родом из русской Польши. После беженства во время Первой мировой войны его семья распалась, сам он остался в России, остальные вернулись в Польшу. Те, кто остался в Польше, погибли в Катастрофу, а брат и сестра отца в 20-е годы перебрались в Америку. В мягкие времена отец поддерживал с ними переписку, в жесткие - прерывал ее. Дискретная связь с американской родней стоила отцу - правоверному коммунисту его высокого поста в эпоху борьбы с "космополитизмом". Я полагаю, что нашелся бы и другой повод в пору очищения номенклатуры от нашего брата. Впрочем в Казахстане процесс проходил мягче, можно сказать, что с отцом (и с нами) обошлись по-вегетариански.