Рассказывать, а тем более –  зачитывать по книжке детям сказки, мне всегда  было неловко. Дефект ли это психики или результат рационалистического воспитания – не знаю. А может быть дело в том, что первая книжка сказок, которую я прочитал, были странноватые по происхождению сюжетов и торжественно-народно оформленные "Былины".

 

Что-то подобное  чувствую, когда рассматриваю неуклюжие, на мой взгляд, картины всяких примитивистов – не могу обнаружить в них искусства, искусного мастерства. Не врубаюсь, также,  в черный квадрат, додекафонию и абсурдистов… Не впечатляют постмодернисты и пофигисты. Удручает одноразовый, хотя и успешный массовый продукт. Личная проблема?  Возможно.

Люди-то творили от всей души, преодолевали материал, работали на контрастах, воспитывали потребителя. И верили в   нетленность своих шедевров.

Но  ведь искренность не заменяет ремесла. Когда на досуге строишь сарай или делаешь табуретку,  - изделие, вроде бы, получается, пользоваться можно, можно и гордиться,  но самоделку видать сразу. Иное дело – работа умельца.

 

Вот и со сказками: они /в большинстве своем/ казались мне одним из вариантов импровизации на известную тему, варианту, который, по стечению обстоятельств, оказался записанным. Так бывает обманчива  мгновенная фотография вечной игры всевозможных стихий, хотя, кто станет спорить, и эта фотография часть ее. Случайное, ставшее общепринятым, никак не становилось от этого прекрасным и гармоничным.

 

Позже это ощущение повторилось при чтении Книги.

Ее некогда вольный рассказ с сиюминутными метафорами, неизбежным враньем, сшитый, по определению, на живую нитку, позже -  будучи однажды  записанным, - окостенел навечно, став памятником самому себе, Сказке.  Иконой лексики и фольклора. Запрет наших предков изображать человека, доводя идею до логического абсурда,  вполне можно было бы применить к зафиксированному (в соответствии со вкусом и потребностью момента) описанию его поступков.

 

А ведь мифы и сказки всегда и до очень недавнего времени были явлением устного творчества, но теперь и само это словосочетание, кажется, пахнет нафталином.

Вот я и наладился придумывать для своих детей - свои.  Каждый раз новые, потому что старых не запоминал. Иногда гладко, иногда со скрипом подбирая рифмы и детали. Дети, конечно, слышали этот скрип, сопереживали ему, и мне такое соучастие в изготовлении сказки казалось самым приятным и важным.

Возможно же – все обстояло проще:  у меня скверная память – сочинять было легче, чем вспоминать.

А остальное  - просто  теоретическое прикрытие. Но ведь всякие способности нужны природе.

 

 

 

 

Расскажи про чудеса в твоем столе,

Про зверей, что не видали на земле.

Про леса, где каждый камень говорит,

А в деревьях тихо радуга звенит.

 

Расскажи мне, расскажи про страшный дом.

В нем зимуют стоны филинов и гром.

Серый месяц коченеет у трубы.

И привязаны летучие гробы.

 

И еще мне расскажи про города.

Там течет из кранов мертвая вода.

Перепутаны фасады и дворы,

И безжалостны стальные комары.

 

Расскажи мне, что захочешь. Все равно.

Можно даже про погоду и кино,

Про страну, в которой нас как будто нет...

Время спать.

И в мире тихо гаснет свет.