На часах - 16-20. Толпа пенсионеров массово разнервничались, все более взвинчиваясь в режиме самовозбуждения. Приглашенные на автобус к четырем, старики, по ставшему у них безусловным советскому рефлексу, начали стягиваться к клубу получасом-часом ранее, а там было всего четыре скамейки, принявших лишь тех, кто был при клюках или костылях, и беспокойство пожилых людей было понятно. Но от понимания легче не становилось. Заказанного автобуса не было, и все тут.

 

Собрались уже абсолютно все, даже вечно припаздывающая родня из Ришона прикатила на двух машинах.

 

Первичная пенсионерская склока, начавшаяся еще час назад, - кому и как рассесться в автобусе, хотя езды до кладбища было всего-то десять минут, уже давно сменилась всеобщим ропотом недовольства в адрес Левы, вовремя не обеспечившего...

 

Но неожиданно свалившаяся новая забота - разыскать неизвестно куда провалившийся и не выходивший на связь автобус, с шофером которого Лева полтора часа назад с созвонился, получил подтверждение заказа и уверение, что машина будет в четыре, отвлекала Леву от тяжести, давно лежавшей на душе и возникшей еще до маминой смерти, в те месяцы, когда удачно прожитым казался день, в который счет убитых шел лишь на единицы. В те страшные месяцы "Дельфинариума", "Сбарро", иерусалимского перекрестка, названного Еврейским, и, видимо, потому ставшим особо желанной целью террористов, перекрестка, на котором, как казалось, не осталось ни одного магазина, ни одной забегаловки, ни одного живого места, где не бабахнул бы "Бум гадоль", уносящий жизни молодых и старых, мужчин и женщин, неисправимых грешников и невинных сосунков... Да разве только в Иерусалиме творилось такое? И в Тель-Авиве, и в Петах-Тикве, и в Нетаньи, и в Хайфе, и в Хадере, и на дорогах, и в малых поселениях...

 

Леве казалось, что именно это и убило маму, сломало ее волю к жизни. После "Дельфинариума" она говорила почти лишь только о погибших детях, и не удавалось вырвать ее из этой зацикленности. Через пару недель она попала в больницу, и пошло-поехало... К середине августа, наконец, ее душа получила успокоение от восьмидесяти лет жизни, последние десять которой протекли в Израиле, в Реховоте, принявших маму, и которым она была благодарна, возвращая долг, как могла: лекциями на медицинские темы и пением идишских песен в пенсионерском клубе.

 

На этот день, на 11 сентября была назначена церемония "шлошим" - тридцатидневных поминок на кладбище и открытия памятника.

 

Шофер прорезался в половине пятого и сообщил, что - в дороге, и будет минут через 10-15. Следом за ним позвонил с кладбища рав Певзнер - что он готов и ждет. Толпа несколько успокоилась. Но когда, наконец, огромный экскурсионный "Вольво", похожий, благодаря зеркалам-рогам на торро, набычившегося на алую мулету матадора, причалил к клубу, все сорок пенсионеров бросились на абордаж, размахивая клюками, сумками и бутылками с водой, и Леве даже стало страшно, как бы они друг друга не покалечили...

 

Но вот, наконец, все расселись, только кое-где еще вспыхивали локальные перепалки по поводу мест, которых, в огромном автобусе было предостаточно...

 

Лева сел в экскурсоводское кресло рядом с шофером и только тут обратил внимание на водителя. Этот молодой парень, типичный "мизрах", был крайне возбужден. Все его внимание было приковано к приемнику. Лева тоже прислушался.

 

- Самолет врезался в небоскреб Всемирного торгового центра! - возбужденно кричал диктор. - В здании начался пожар...

 

Извини, доди ( дядя) , что опоздал. - сказал Леве шофер, - Слышишь, что происходит! Я заехал домой пообедать, включил телевизор. Сижу, ем. А тут и началось. Ну я и оторваться не мог...