А здесь, на громадной кухне, завершающей 50-метровый коридор, все было по-прежнему. Все так же, под тусклой из-за обилия пара, копоти и экономии лампочкой, собирались и обсуждали жизнь. Ругались, прятали друг от друга мыло, сыпали в борщи соль (да-да), писали доносы в ЖЭК. Я старался, по возможности, всех этих соседей и их разговоров избегать. Пересекался только с одной бабулей, тетей Аней. Крепенькая, даже полная, курящая «Беломор», с неправильной речью – 50 с лишним лет на ленинградском заводе так и не смогли исправить ее пскопской деревенский акцент. Какие-то внутренние ритмы жизни у нас совпадали, и мы сталкивались на кухне в самые ее безлюдные времена – перед рассветом и в середине дня. Не могу сказать, что общались, но неприязни друг у друга не вызывали. Даже, бывало, делились какими-то продуктами.

 

Однажды разговорились. И тётя Аня, непонятно к чему, сказала:

 

- А вот там, где ты стоишь, у меня дочку убили, - от неожиданности я чуть не отпрыгнул. И посмотрел на старушку: бредит?

 

- Кто убил?!

 

- Немец. Она еще маленькая была, и я ящик с ней сюда, на кухню выставляла, думала – окна в колодец, безопаснее. Пришла с заводу – мертвая она. В грудь осколок прошел, а потом и ящик пробил. По полу кровь… Вон, до сих пор всё окно посечено.

И в самом деле, на грязных откосе и подоконнике, под множеством слоев масляной краски, были видны неровности.

 

- Вы всю блокаду здесь прожили?

 

- Да.

 

- И… как?

 

- А вот здесь, прямо под окном, лежал мертвым наш сосед, еврей. Что бы не портился. В комнату евойную тащить его сил ни у кого не было. А карточки его отоваривали.

 

- Много здесь в блокаду умерло?

 

- Все умерли. Я осталась да Михалыч. Да и то он до победы-то так и не дожил. Надорвался в блокаду.