Приезжал сюда четыре раза и оставался на несколько дней, - рассказывает Ричмен. - Самой сложной, с оперативной точки зрения, была первая неделя войны и последняя. Пришлось эвакуировать огромное число раненых - солдат и мирных граждан. Сидишь за рулем амбуланса и молишь Всевышнего - только бы под обстрел не попасть: ведь ты головой отвечаешь за пострадавших, которых везешь. Никогда не забуду солдата - ему  прострелили ногу. Боль нестерпимая, но вел он себя геройски - за всю дорогу не проронил ни звука, даже стона не издал... Совершенно иначе ведут себя люди в шоковом состоянии: кто-то рыдает, другой кричит, третьего колотит, как в белой горячке... Вывести человека из шока довольно сложно.

 

Давно ли вы сотрудничаете с «Маген Давидом»?

 

Два года. По специальности я - фотограф, обучаю студентов искусству фотографии.

 

Значит, во время войны вам удалось сделать на севере поистине уникальные кадры?

 

Нет, - отвечает Ричмен твердо. - Камеру я с собой не брал: с моей точки зрения, гораздо важнее помочь пострадавшим.

 

Какие чувства вы испытываете сейчас, когда абсолютно ясно, что в этой войне Израиль потерпел поражение?

 

Неожиданно для меня Ричмен переходит на иврит:

 

У власти в стране - импотентное, никчемное руководство. На мой взгляд, Ольмерт должен немедленно подать в отставку - не дожидаясь сформирования государственной следственной комиссии. Вот увидите: на сей раз народ не «проглотит» унижение, которое мы испытываем. Сотни тысяч демонстрантов заполнят площади в разных городах и потребуют отставки правительства национального позора!

 

Почему, на ваш взгляд, репатрианты, независимо от страны исхода, острее сабр ощущают, что нация унижена?

 

О, это так просто! - восклицает Аба Ричмен. - Когда я был ребенком и жил в Лондоне, амбалы-антисемиты безо всяких причин избили меня на улице. Били только за то, что я - еврей. К сожалению, те, кто родился и вырос в Израиле, пытаются подражать американцам и стремятся стать «такими, как все». Нет у них опыта галута. Оттого сабры и не понимают, что для евреев единственный дом и убежище - Израиль, зато в любой другой стране рано или поздно в конце улицы замаячит антисемит, который даст тебе по носу...

 

Наконец-то у Бориса Сидельковского выдалась свободная минута: война позади, но пациентов по-прежнему много. В действительности вовсе это не «скорая», а приемное отделение цфатской больницы «Зив», расположенное в Кирьят-Шмоне.

 

В стране Сидельковский 13 лет. Репатриировался из Свердловска. Первым домом на родине для Бориса стал кибуц. В 1994 году семья перебралась в Кирьят-Шмону, Сидельковский начал работать по специальности.

 

В эти дни даже в кабинете врача все разговоры вертятся вокруг Ливана (часть солдат регулярной армии, подразделения которой планируется дислоцировать на юге, - переодетые в военную форму боевики «Хизбаллы»). Затрагиваем мы и проблему дальнейших отношений с Сирией (доктор Сидельковский опасается, что в ближайшее время Израиль решит отступить с Голанских высот, хотя с оборонной точки зрения это недопустимо).

 

В каком режиме вы работали во время войны? - спрашиваю я.

 

В медицинском! - улыбается Борис.

 

Сколько времени продолжалась самое долгое ваше дежурство?

 

48 часов: наплыв раненых был огромный...

 

В первые дни войны все свободное от дежурств время Борис проводил в городском муниципальном штабе. В Кирьят-Шмону приезжали министры, депутаты кнессета.

 

- Выслушивали наши требования, соглашались с ними и - уезжали, - говорит он. - В конце концов в муниципалитете уразумели, что справляться  со стоящими  перед городом проблемами придется собственными силами. Если не считать завезенных в убежища матрасов да зарплаты, выплаченной в конце концов с трехмесячным опозданием работникам муниципальных служб и «матнаса», ни одно ведомство так и не оказало городу никакой помощи... Министры и депутаты ездили сюда для галочки. На пятый день я понял, что сидеть в городском штабе бесполезно. Мы с добровольцами стали заниматься только «русской» улицей и помогать репатриантам.