| Из книги «Тохносфера», часть 11-я - Арии растаяли в тумане... |
|
|
Страница 1 из 2 Wednesday, 26 April 2006 | Виктория Орти для раздела АвторскоеЭтап второй-Б – "Предчувствие России"
Арии растаяли в тумане веков (для нас – временно, мы-то с лёгкостью можем к ним вернуться, но сделаем это позже), а на территориях, пока ещё не обозначенных как "Россия", а являющихся княжествами, происходит и проистекает некий информационный процесс, сходный с Древне-Вавилонским (ещё до-ассирийским) пластом. Процветает язычество и огнепоклонство, Мардук превращается в Хорса, бытует масса похожих культовых явлений, что и немудрено, ведь арии крепко связали эти две казалось бы бесконечно разбросанные во времени и пространстве культуры… К этой "арийской" ветке присоединяется иная, не менее мощная ветвь информации, пришедшей в славянские края из Рима через Византийские ворота. Две идеологии, два образа жизни, верований, мировоззрений кажутся абсолютно несхожими, но, тем не менее, источник один – Древний Вавилон, породивший два блока инфоМ, сформировавших гиперинфоМу России.
Процесс слияния происходил по диффузной схеме, но, подобно тому, как нельзя вылепить кувшин из глины и железа или смастерить прочные доспехи из железа и глины – две эти ветви не перемешались, а породили странный гибрид. Зародился этот гибрид не только на ментальном уровне, но и на уровне физическом, плотском. Произошло это во времена князя Ивана III Васильевича (1440-1505), который стал символом России окрепшей, могучей, с которой считалась заносчивая Европа. Этого князя называли Иоанном, и Н.М. Карамзин в своём велеречивом труде "История Государства Российского" пишет о нём в столь превосходных степенях, что трудно недооценить значение Иоанна для Руси. Да и немудрено, до него положение Земли Русской в первой половине XV века можно определить двумя чертами: политическое порабощение извне и политическая раздробленность внутри. На всём пространстве равнины, на котором расположилась Русь, не было населённого пункта, не находившегося под иноземным игом (исключением была Вятка). Иоанн же в корне изменил ситуацию, Россия смогла поднять голову и гордо посмотреть на окружающий мир.
Вот что писал русский историк В.О.Ключевский:
Первая жена его была сестра его соседа, великого князя тверского, Марья Борисовна. По смерти её (1467 г.) князь стал искать другой жены, подальше и поважнее. Тогда в Риме проживала сирота племянница последнего византийского императора Софья Фоминична Палеолог. Несмотря на то что греки со времени флорентийской унии сильно уронили себя в русских православных глазах, несмотря на то что Софья жила так близко к ненавистному папе, в таком подозрительном церковном обществе, Иван III, одолев в себе религиозную брезгливость, выписал царевну из Италии и женился на ней в 1472 г. Эта царевна, известная тогда в Европе своей редкой полнотой, привезла в Москву очень тонкий ум и получила здесь весьма важное значение. Бояре XVI в. приписывали ей все неприятные им нововведения, какие с того времени появились при московском дворе. Внимательный наблюдатель московской жизни барон Герберштейн, два раза приезжавший в Москву послом германского императора при Ивановом преемнике, наслушавшись боярских толков, замечает о Софье в своих записках, что это была женщина необыкновенно хитрая, имевшая большое влияние на великого князя, который по её внушению сделал многое. Её влиянию приписывали даже решимость Ивана III сбросить с себя татарское иго.
В боярских россказнях и суждениях о царевне нелегко отделить наблюдение от подозрения или преувеличения, руководимого недоброжелательством. Софья могла внушить лишь то, чем дорожила сама и что понимали и Ценили в Москве. Она могла привезти сюда предания и обычаи византийского двора, гордость своим происхождением, ДОСаду, что идёт замуж за татарского данника. В Москве ей едва ли нравилась простота обстановки и бесцеремонность отношений при дворе, где самому Ивану III приходилось выслушивать, по выражению его внука, "многие поносные и укоризненные слова" от строптивых бояр. Но в Москве и без неё не у одного Ивана III было желание изменить все эти старые порядки, столь не соответствовавшие новому положению московского государя, а Софья с привезёнными ею греками, видавшими и византийские и римские виды, могла дать ценные указания, как и по каким образцам ввести желательные перемены. Ей нельзя отказать во влиянии на декоративную обстановку и закулисную жизнь московского двора, на придворные интриги и личные отношения; но на политические дела она могла действовать только внушениями, вторившими тайным или смутным помыслам самого Ивана. Особенно понятливо могла быть воспринята мысль, что она, царевна, своим московским замужеством делает московских государей преемниками византийских императоров со всеми интересами православного Востока, какие держались за этих императоров. Потому Софья ценилась в Москве и сама себя ценила не столько как великая княгиня московская, сколько как царевна византийская.
В Троицком Сергиевом монастыре хранится шёлковая пелена, шитая руками этой великой княгини, которая вышила на ней и своё имя. Пелена эта вышита в 1498 г. В 26 лет замужества Софье, кажется, пора уже было забыть про своё девичество и прежнее византийское звание; однако в подписи на пелене она всё ещё величает себя "царевною царегородскою", а не великой княгиней московской. И это было недаром: Софья, как царевна, пользовалась в Москве правом принимать иноземные посольства. Таким образом, брак Ивана и Софьи получал значение политической демонстрации, которою заявляли всему свету, что царевна, как наследница павшего византийского дома, перенесла его державные права в Москву как в новый Царьград, где и разделяет их со своим супругом.
|
||||