За восемь лет работы в кнесете пресс-секретарем партии "Исраэль ба-алия", а затем советником министра абсорбции и министра по делам диаспоры, я много раз встречался с Ариэлем Шароном — на предвыборных митингах, на заседаниях репатриантского штаба Шарона, заседаниях правительства. В течение этих лет я перестал любить и начал бояться Ариэля Шарона. Бояться его далеко идущих планов по отступлению перед палестинскими террористами.

 

Впервые я увидел Шарона еще в 1974 году в... Одессе. Нет-нет, прославленный генерал не приехал с официальным визитом — между Израилем и СССР не было дипломатических отношений. Просто мой отец, прийдя с работы домой, с гордостью показал очередную антиизраильскую брошюру, которые пачками выходили тогда во всех издательствах. "Посмотри, какой красавец, только из-за него я и купил это паскудство!" — воскликнул он, показав фотографию группы израильских генералов, в центре которой стоял высокий, чуть полноватый человек в полевой форме, с марлевой повязкой на гордо поднятой голове и с растрепанной шевелюрой. "Это — Шарон, тот самый, который спас Израиль во время войны Судного дня. Я столько слышал о нем, а вот теперь впервые увидел фотографию, — сказал растроганный отец. — И как наши идиоты ее напечатали, она ведь говорит намного больше, чем вся большевистская пропаганда". Мне тоже понравилось лицо этого "израильского агрессора".

 

От человека на фотографии исходили сила и уверенность, которых так не хватало тогда и мне. Мог ли я тогда вообразить, что спустя 17 лет буду одним из руководителей предвыборного штаба Ариэля Шарона — кандидата на пост премьер-министра Израиля от партии Ликуд? Что мне доведется вплотную работать с ним и даже инструктировать его, как и что говорить в интервью... российскому телевидению?!

 

Впервые я увидел Шарона много лет спустя, летом 1991 года, когда группу израильских русскоязычных журналистов пригласили в канцелярию министра строительства — этот пост Арик занимал в правительстве Ицхака Шамира. Я хорошо помню отчаянные статьи в израильской прессе начала 90-х годов, когда массовая алия из СССР застала Израиль врасплох. Свободных квартир не осталось, и под съем сдавались уже любые углы и чуланы, а поток репатриантов не только не шел на убыль, но и усиливался с каждым месяцем. Все ожидали, что вскоре их, как репатриантов 50-х годов, придется селить в палатках. И тут Шарон, став министром строительства, сделал то, что, казалось, было не под силу никому, — сломал мафию строительных подрядчиков. За два года он построил 144 тысячи квартир и закупил тысячи караванов. Да, в караванах было жарковато летом и не так уж тепло зимой, но это было — при всех недостатках — нормальное жилье: комнаты, кухонька, туалет и даже ванна. В качестве временной меры они вполне сгодились, а спустя несколько лет большая часть репатриантов перебрались из караванов в собственные квартиры.

 

Тогда, летом 1991-го, Шарон рассказывал нам о реализации своих планов, но я больше вслушивался не в содержимое его речи, а в ее тон, в артикуляцию, мимику этого человека, давным-давно ставшего для меня легендой. Он говорил четкими, рублеными фразами, странно сочетавшимися с мягким тоном и характерной шароновской улыбкой. Но меня ни этот тон, ни эта улыбка ничуть не обманывали: бывшего генерала выдавали глаза, блестевшие жестко и решительно, — глаза человека, привыкшего отдавать приказы и не любящего выслушивать возражения.