Летаю я и сама себе завидую. Думаю: как все-таки приятно, что я могу про автобус не вспоминать. Не в смысле, что там, в автобусе, душно, народу много и толкаются, а в смысле, что не нужно мне мои летучие репортажи начинать с автобуса. Дескать, автобус ехал по мирному (враждебному, развороченному, ухоженному и т.п.) шоссе, а за окном автобуса разливались поля (реки, озера, моря), шли люди (ехали машины, катили телеги)…

 

Еще можно так: автобус урчал (фырчал, журчал) на подъеме (спуске, съезде, въезде, подъезде)… И чего, спрашивается, мучаются авторы с этим автобусом, Что он им – родной? Интервьюируют они его, что ли?

 

А я вот – свободная птица, летаю, и ничего мне такого вступительно-тормозного не требуется. Начинать, как говорят классики, надо сначала. Или так: «Я приближался к месту моего назначения». И все. И точка. Это ведь на самом деле про меня – про алию. Вот я приблизилась к месту моего назначения, то есть – дальше ехать некуда, эйн лану эрец ахерет, так сказать… Летаю себе, летаю, но – грустно. Хотя – не соскучишься. Например, мой родной Иерусалим… Люблю я Иерусалим в начале мая – лаванда, розмарин, мята наполняют Иерусалим мощным ароматом; оливы, каждая из которых похожа на облако, гордые ливанские кедры создают особый, неповторимый лик города… Простите, дурное влияние заразительно, это я на языке путеводителя заговорила. Но все равно – люблю Иерусалим. И в это время года тоже. Пусть снег, пусть дождь, а нам все одно – птичкам залетным – все одно хорошо. Люблю Иерусалим. И воздух тут особый – сухой и прозрачный…. Все, все – больше не буду. Дайте только еще скажу: говорят, что воздух этот качают с небес ангелы. Нет, правда хорошо. Летишь себе, летишь, с одной стороны плакаты Мереца, с другой – ШАСа. То ли там ШАС мерцает, то ли Мерец шастает. Ярко так, красиво. Выборы. Решила я полетать послушать птичек-агитаторов.  И вот чего я наслушалась.

 

Одна птичка с усами во все горло каркает: «Всех инвалидов на ноги поставлю и всем пособия дам и вообще, даешь зарплату –минимум тысячу долларов! А фиг ли? Можно и еще больше! А не дашь – пойдем все на забастовку! Все – стройными рядами!» Другая птичка-агитатор к ней подлетает и говорит: «Что ж ты такое несешь, дорогая! Опять за свое – забастовки, да забастовки… Твои забастовки нам уже боком вышли – знаешь сколько народ заплатил за них в миллиардах шекелей?» -  «Не знаю и знать не хочу, - каркает усатая, - все на борьбу с бедностью! Даешь зарплату!»

 

Рядом с кричащими птичками агитаторами сидел большой Белый Голубь и, глядя на них снисходительно, медленно говорил: ",,.отлаженный Нетаниягу экономический механизм разладится. Простое увеличение массы денег без соответствующего роста производительности труда и внутреннего национального продукта приведет лишь к разорению тех слоев населения, которым оно должно было, якобы, помочь. Выходцам из СНГ это хорошо известно…"

- Это все лозунги, лозунги, - кричал птенец, с только что начинающими пробиваться усиками - лозунги ЛИКУДА, подумаешь! А вот у нас лозунг лучше: "Воюем с террором, побеждаем бедность!"

 

- Какая связь? – удивилась маленькая птичка, - но ее никто не слушал, птичий гомон нарастал.

 

- А знаете, сколько водитель у главного усача получает? – не успокаивалась маленькая птичка, - 34 тыс. шекелей в месяц – в два с половиной раза больше, чем личный водитель главы правительства!

 

- Глава правительства, - грустно вздохнул большой Белый Голубь, - что интересно снится нашему главе правительства?

- Слушайте, слушайте, - не унималась птичка, - вот, я только что нашла еще: по самым скромным оценкам, долги партии Авода составляют более 110 млн. шекелей!

- Ну, ясный Перец! Потому и с бедностью борются! – громко воскликнул черный ворон и умчался в небесные дали.

- Так за кого голосовать-то? – растерянно развела крыльями маленькая птичка, и за ней этот жест повторили все собравшиеся пернатые.

- Скажи нам мудрый Белый Голубь, - обратились они к нему, - за кого?

 

- Птичка моя, - мягко проурчал Белый Голубь, - разве  непонятно? Во-первых, голосовать надо за большие партии. Маленькие партии не могут отвечать за нашу маленькую эрец нехедерет, а эрец ахерет, как известно, у нас нет. Поэтому дабл "Л" тоже негодится, - сказал Голубь и строго посмотрел на рыжего птенца, - а я вижу, тебе очень хочется за него проголосовать, да?

- А кто такой Дабл "Л" ?

- Либерман-Ликуд, - ответил Голубь.

- Но он же не в Ликуде, а в своем Доме, - возразили Голубю.

- Вот то-то и оно. А вышел он весь из Ликуда. Только вышел весь. Теперь неясно Шагал ли Либерман или нет? И вообще куда Шагал Либерман?

- Тогда за кого же?

 

- За того, кто не меняет своей позиции, за того, кто доказал, что хоть и трудно, но можно изменить ситуацию к лучшему – вот, посмотрите, ведь улучшились и пособия, и работу нашли почти 200 тысяч человек! А ведь было непросто…

Белый Голубь нахмурился и махнул крылом. "Пора, - сказал он, - пора мне лететь".

 

А пернатые все спорили и спорили, кричали, кудахтали, чирикали. Эх, народ, неужели непонятно? И Голубь вроде бы им все объяснил, а они еще думают. Хотя думать в принципе не вредно, главное, чтобы думы эти  были впрок. И что-то обидно мне так стало, думаю улететь, что ли отсюда? Только куда? Помню, летала я как-то над Римом, ко мне черная такая пташка подлетает – пташка-монашка – и говорит: «Ты откуда, Залетная?» А я ей: «Из Иерусалима». Черная аж крыльями забыла махать, глаза у нее округлились, и она мне – во весь голос, на весь Рим:

 

«Какое святотатство!» - и улетела прочь. Дура она, дура, подумала я тогда, ведь Иерусалим не город, а место, где самое короткое расстояние между небом и землей…