Причислен не столько записью в документах и не только этикой семьи, - эти факторы при известной расторопности  преодолевалось многими, - но печально знаменитой "генетической жестоковыйностью", спасибо ей.

Потом, много лет, возвращаясь к детскому вопросу, находил разные, сообразно возрасту и обстоятельствам, ответы…

 

В юности я был отъявленным интернационалистом. Не столько из-за советской пропаганды, к которой, пребывая в семье политработников, изначально относился как к технологии, сколько благодаря некоему гуманистическому идеализму, этой же семье присущему. Сейчас уже не отъявленный. Естественный для обыкновенного человека дрейф мироощущения, грустный, как  всегда, опыт бытия и просто образование делают свою работу. Я не мог тогда позволить себе признание «национальных черт» только потому, что, признав их, следовало, по усвоенным понятиям, с ними бороться ради  справедливости, межнационального равенства. Но такая борьба, интуитивно казалась мне дискриминацией, несправедливостью по отношению к конкретному человеку. Несправедливость ради справедливости.

 

Христианско-социалистическое равенство и либеральное равенство возможностей, не стоит забывать, было в иных, правда, терминах, теорией нашего тоталитарного строя. Теорией, об исполнении которой, уже никто всерьез не помышлял. Так, что в Советской России немыслимо было изнутри увидеть практическую разницу между способами организации общества. Стало быть, речь шла об "извращении великих идей" партийными функционерами.

Отсюда и презираемое ныне (зачастую презираемое еще дальше продвинутыми в своей несвободе потомками) прекраснодушие и идеализм шестидесятников.

Не верю, и никогда не верил, в патриотизм: - это что-то государственное, полувоенное, изначально враждебное свободомыслию, простейший способ самоутверждаться. Впрочем, - это общее место. Непонятны его границы: семья, деревня, клан, страна, нация, раса, человечество – где проходит, как принято нынче выражаться: "красная линия"? А где – собственно человеческая территория?

 

Сочувствую евреям потому, что нам труднее, мы – в оппозиции к режиму, маловосприимчивы к всевозможным границам, во всяком случае, считая, что есть вещи поважнее их.

Кстати, отчего  мы почти всегда в оппозиции? Опять «национальная черта»?

Но, признавая окончательно, специфичные черты у целых народов, -  смиряешься с неизбежностью их /народов/  несовместимости друг с другом навсегда:  и, как следствие, - соглашаешься с вечными законами этого мира:  войнами,  вытеснением чужих, деградацией и вырождением победивших.

Альтернатива – планета без стран – фантазия, отрицающая, агрессивную и увы, ксенофобскую составляющую всякого человека  - эдакая духовная империя космополитов, не проходит, если, конечно, признавать человека частью животного мира, природы.

Историческая судьба евреев: балансировать между ассимиляцией и изоляционизмом –  как бы, вечными \надеюсь\ и образцовыми космополитами.

Такова плата за долговечность народа. Другие завидуют? Отнюдь.

 

«Хороший ты пацан, и на русского похож» – услышав это в десять лет от взрослого, я обрадовался и задумался. Конечно, дома разговор передал как сомнительный комплимент, который должен был рассмешить родных, но свои ощущения помню: во-первых -  что большинство делит людей на хороших и евреев;  во-вторых,– что у меня, похоже, есть выбор в ситуациях, когда у других евреев его нет. \искушению этому мне  повезло, по крупному,  не поддаться\

 

Но фраза в различных модификациях была услышана ещё не раз и не два. Нетипичная для еврея, по мнению большинства окружающих, внешность позволяет мне вглядываться в этих окружающих  поглубже.  В очередях, электричках, казармах, гостиницах и пивных я регулярно получал от незнакомых или малознакомых людей порцию того говна, в которое запертый за железным занавесом народ сублимировал свою ксенофобию и прочие комплексы. Бытовой  антисемитизм, составляющий часть кода «я свой», в доверительной обстановке благорасположения приобретает вид сентенции, анекдота, житейской истории.

Поэтому, малодушно избегая возможной неловкости, я приспособился  при знакомстве «обозначать» себя превентивно: мол у нас, евреев… или попросту назвавшись по фамилии.

 

Евреи, кстати, если случается им составить большинство, чрезмерным тактом не блещут, но без страхов и комплексов перед чужими, а просто по причине избыточной самодостаточности, и средиземноморской демонстративности.

/Этот кусок  был написан  задолго до знакомства с повадками новых израильтян. - А.Ш./

 

{...mospagebreak heading=Этот вопрос  еврей...&title=Лучшие друзья детства }

 

Первый. Человек, не способный органически к интегральному восприятию мира; выбрав один тезис, он напрочь и навсегда отбрасывал другой. Поэтому – с трудом соотносил частное и всеобщее, не допуская собственной необъективности или ограниченности, думаю, даже подсознательно. Личность, что называется, цельная, с приятной долей «детства», у таких предрассудки, до поры до времени компенсируются доброжелательностью к окружающим, во всяком случае, - «травоядностью» в общении. Видимо, люди подобной породы часто бывают "внушаемы", ими удобно манипулировать.  Так, будучи однажды настроен /кто-то всегда таких однажды настраивает?/, он подобно «демону Максвелла»  пропустил в своё сознание некие «отрицательные черты еврея» и продолжал их коллекционировать.

И друг стал меняться прямо у меня на глазах: встретив еврея, - начинал искать в нём пакостные черты из своего нового  набора,  а у велосипедиста! или футболиста (он был влюблён в эти занятия) старался обнаружить и интеллект, и добропорядочность, и благородство. И обнаруживал.  Такой вот был по молодости искренний начётчик.

В перестройку он сдружился с ребятами из "Памяти", а после и вовсе впал в беспамятство по причине жестокого алкоголизма.

 

Второй. Был ...,  впрочем,  здесь вовсе не нужны перечень и классификация человеческих свойств?! Хватит одной его фразы: "Притеснять евреев подло, но необходимо".  С такой откровенной установкой он / самый молодой в истории профессор и зам. декана/ за несколько лет изрядно "расчистил" Матмех МГУ.

А потом сполна узнал цену притеснения сам: отказался читать предновогоднее поздравление советскому народу /по телевизору – между заслуженной ткачихой и Генеральным секретарем/ от трудовой интеллигенции, написанное, естественно, в аппарате ЦК. Безрассудно предложил свой вариант,  за вольномыслие лишился всех должностей, стал невыездным..., и вскоре, совсем молодым умер от рака.

 

Гроб был очень тяжелый, выносить мешали крутые обледеневшие ступени парадного подъезда  университетской зоны "А", спотыкалось сердце и мерзли уши.

На поминках, ох уж эти русские поминки по затравленным, мне дали слово /как "другу детства"/. Было уже выпито по три стопки, и захотелось сказать этим членкорам-патриотам про процентную норму, еврейскую физику и доцентов в штатском. Про то, как  поначалу они называли его – "наш новый Ломоносов", имея,  что выяснилось позже, в виду не провинциальное происхождение или талант, а борьбу с "иностранным   (это математики-евреи – последние иностранцы?)  засильем". Про то, как   эти "патриоты" растлевают и убивают фундаментальную науку в своей стране.  

Ничего такого, конечно, я не произнес, позволил себе только: "Люди делятся на дающих и берущих. Он, в отличие от большинства из присутствующих, был – дающий" .

Мы любили друг друга. Прошло двадцать пять лет, но я часто встречаюсь с ним во сне. Нам по-прежнему есть о чем поспорить.

Третий. Но, пожалуй, хватит примеров их достаточно у каждого, прожившего жизнь той стране. Да и нее только в той… 

Но ответа на вопрос: «За что же они нас не любят?» у меня по-прежнему нет. И вообще – что же и зачем во все времена распределяет людей по этим местоимениям (мы и они)?…

Не надо ответов.