В Амоне произошла настоящая революция. Это было созидательное событие. Национально-религиозный лагерь после Амоны уже не тот, что был до неё. Религиозные сионисты, потрясенно взиравшие на то, как за одну ночь – в лучших традициях Оруэлла – они превратились во «врага народа», теперь увидели, что их кровь и кровь их детей можно безнаказанно проливать. 

 

Они увидели, как те самые полицейские, которые пальцем не пошевелили во время беспорядков, устроенных арабами в Сахнине, ворвались в Амону с одной лишь целью – пролить кровь.

 

Постепенно приходит понимание. У нас нет прав, нет защиты, нет Верховного суда справедливости. Те судьи, которые обязывают государство подключать к инфраструктурам неразрешенные бедуинские поселки, – это те самые судьи, которые пресекли всякую попытку компромисса, - даже перенос зданий самим Советом поселений. (Обращает на себя внимание терминология по отношению к бедуинским селам – «неразрешенные», будто это промах государства, что оно все ещё не оформило им разрешение, тогда как неоформленные еврейские поселения называется «незаконными форпостам» - Р.Л.)

 

Вся система в едином порыве мобилизовалась на приведение в исполнение решения о кровопролитии. И пусть не будет никаких сомнений: решение было. И оно было однозначным: здесь должна пролиться кровь.

 

Пренебрежительное, унизительное отношение к национально-религиозному лагерю является прямым следствием его безапелляционной верности государству и посвящению себя ему во благо.

 

Режим боится левых организаций – от «Амнести» и «Бецелема» до «Нового израильского фонда». Эти организации наносят государству ущерб, как только могут. Призывы к бойкоту, судебно-юридический и пропагандистский анти-израильский террор, легитимация арабского террора, преследование офицеров ЦАХАЛа, - это все их рук дело. И именно эта деятельность сделала их опасными, угрожающими. Их стали бояться. И уважать. Власти стали прислушиваться к их мнению и учитывать его.

 

Правый лагерь – всегда такой ответственно-государственный, такой учтивый, такой обнимающийся и целующийся – этот лагерь всю дорогу занимался сдерживанием своих собственных «экстремистов». С таким можно и не считаться. Этот лагерь – он как пыль, как воздух, - невидим и неслышен. Он никому не угрожает. Никого не подвергает опасности. Он никогда не нанесет ущерб своему дорогому, почитаемому, превозносимому государству. Тем самым он превратил себя в бесправного, беззащитного, не имеющего никакое влияние.

 

И в Амоне люди начали это понимать.

 

До сих пор внутренним комплексом религиозной общины было её навязчивое желание всем нравиться. «Что о нас скажут?», - было самым важным вопросом. Нас хотят изгнать из дома и разрушить его? Наша борьба все равно должна быть вежливой. А иначе «Что случится на следующий день?». «Что скажут о нас депортаторы?» Амона стала событием исторического значения в том смысле, что оно отразило глубокое изменение в сознании и находившейся на месте молодежи, и тех, кто через экраны наблюдал за жестоким насилием исполнителей приказов.

 

Жалкие картины обнимания и целования с депортаторами в Гуш-Катифе сменились картинами стойкого сопротивления разнузданной коннице (казаков?) Картина полицейского на коне, давящего еврейского подростка, останется в сердце и в памяти каждой матери.

 

Отныне все будет иначе.

 

Камень, впервые брошенный в размахивающие дубинки, знаменует собой освобождение от порабощающих внутренних комплексов. Это наш дом! Это наша страна! Мы будем сражаться за неё всеми имеющимися у нас силами – большими или малыми.

 

Подросток, который бросил краску, или песок, или камень в сторону полицейских, за что в ответ получил убийственные удары до потери сознания, девушка, которая подверглась унижению и насилию от наемных дубинок Эхуда Ольмерта, - они не задавались вопросом о том, как они выглядят, и что подумают о них те, кто хочет изгнать их из их страны. Они не спрашивали, что случится завтра, и не хотели никому понравиться. Они просто боролись за дом, за справедливость и за права еврейского народа, исходя из четкого понимания, что отсюда бежать уже некуда.