Мы видели, что мессианская концепция «провозвестников сионизма» со временем уступила место более сдержанному теологическому подходу, который был характерен для религиозного крыла Ховевей-Цион. Это произошло под воздействием ряда факторов, важнейшими из которых были критическая реакция на учение «провозвестников» в еврейских ортодоксальных кругах и постепенное изменение общественной атмосферы в Европе: тот самый «дух времени»...

 

 

... который в середине XIX столетия вдохновлял  определенную часть еврейских мыслителей на смелые мессианские помыслы, приобрел существенно иные черты к середине 80-х годов, в виду погромов на юге России и усиления антисемитских настроений на Западе.

 

Например – хотя это не было главным – у многих известных тогда раввинов появились опасения в связи с той реакцией, которую может вызвать у христианских народов и их правительств энергичная мессианская пропаганда в еврейской среде. Это изменение тенденций и настроений так или иначе отражало общий пессимизм, пришедший к концу XIX столетия на смену благим надеждам, озарившим его середину. Используя введенные выше термины, мы можем говорить о последовавшем в этот период усилении эвакуационного императива в сионистском движении за счет исторического.

 

Указав выше на то, что исторический императив сионизма естественным образом приобретал в еврейском религиозном контексте характер мессианского,  мы должны теперь отметить столь же естественные опасения, присущие ортодоксальному еврейству в связи со всякой попыткой актуализации мессианской идеи. Не имея возможности всерьез рассмотреть эту тему в рамках и без того объемной статьи, я не стану здесь говорить об объективном противоречии между всякой институциональной ортодоксией и мессианской идеей, которая так или иначе предполагает ее конечность (по крайней мере – конечность в нынешнем виде). Я так же не стану пересказывать замечательные сочинения Гершома Шолема и некоторых других, менее известных авторов, посвященные мессианской идее Израиля. Но для того, чтобы дать читателю общее ощущение проблемы, отмечу здесь только два факта - один исторический и один теоретический.

 

Исторический факт состоит в том, что в XVII веке, то есть в недавнем сравнительно прошлом, едва ли не весь еврейский мир оказался охвачен исключительно мощным мессианским движением, саббатианством, взявшим свое начало в идеях лурианской Каббалы. Этот беспрецедентный со времен восстания Бар-Кохбы мессианский энтузиазм завершился горьким похмельем: в 1666 году Шаббтай Цви обратился в ислам, а группы его последователей выродились со временем в оргиастическую секту франкистов, остатки которой существовали на далекой периферии еврейского мира еще и во второй половине XIX столетия.

 

Связанная с этим травма была одной из причин чрезвычайно настороженного отношения к хасидизму в первый период существания этого движения, когда в нем подозревали рецидив саббатианского морока, и она же, пусть в меньшей степени, сказывалась на отношении ортодоксального еврейства к мессианскому учению «провозвестников сионизма». Даже р. Йосеф-Бер Соловейчик, глава знаменитой йешивы в Бресте (Бриск), призвавший после погромов 1881 года к учреждению общества для содействия репатриации евреев в Эрец-Исраэль, высказывался о некоторых чертах Ховевей-Цион и раннего сионизма исключительно резким образом: «Это новая секта, подобная саббатианцам, да сотрется имя злодеев». Сам он в определенный период поддерживал алию по прагматическим причинам, в виду нависшей над евреями опасности, но при этом решительно отрицал любые амбиции мессианского характера, даже и в секулярных формах еврейского национализма.

 

Теоретический факт, который я считаю нужным затронуть в данном контексте, связан с т.н. «тремя клятвами» или «тремя заклятиями», которыми Всевышний заклял евреев и народы мира с началом долгого изгнания Израиля. Прямые и косвенные упоминания об этих «заклятиях» содержатся в нескольких источниках (Вавилонский Талмуд, мидраши Шир ха-Ширим Рабба и Танхума, Мехильта де-рабби Ишмаэль и др.), будучи представлены в существенно разных версиях. При этом они во всех случаях проводят одну и ту же мысль о недопустимости преждевременной еврейской попытки самоосвобождения. Споры о статусе этих «заклятий» в иудаизме и о том, в какой мере они определяли реальное умонастроение еврейства в различные исторические эпохи, ведутся по сию пору.