Тихий, затерянный уголок, лежащий в стороне от магистралей цивилизации, был как раз тем местом, где человек, поднявшийся на определенную высоту, мог встретить подобного себе человека. Видные политики, финансисты, промышленные и административные деятели лечили здесь свои сердца, испорченные многолетним восхождением на вершину.

 

Друг мой, я по-прежнему стою у стены, у которой мы с тобой когда-то стояли. За стеной была чья-то беззаботная жизнь, о которой нам было ничего не известно, как и о нашей жизни, потому что мы стояли с тобой у стены. На нас смотрели десять круглых металлических глаз, которым достаточно было моргнуть, чтобы наша жизнь прекратилась.

 

 

Директор института Мозга отдыхал от своих мозговых забот над книгой "Уроки печени". Остроумное, слегка ироничное, хотя и не вполне понятное исследование искрилось выдумкой, неожиданными поворотами, внезапными озарениями и столь же внезапными погружениями во тьму.

Понятно, что Помойному Ведру удалось повидать в жизни гораздо больше, чем любому из нас, потому что оно каждый день бывало за пределами кухни. Может, поэтому оно и зазналось. Оно вообразило, что является вместилищем чего-то важного и самого драгоценного в мире.

 

Полюбил я книги. Крепко полюбил. И решил составить из них библиотеку. Прихожу в книжный:

– Пушкин есть?

– Пушкина нет. Есть Пешкин, заменитель Пушкина. Александр Пешкин, вполне приличный поэт.

– Может, Бунин есть?

– Есть Дунин. Евдоким Дунин. Заменитель Бунина. Ладно, Дунин так Дунин. Пешкин так Пешкин.

 

В новогоднюю ночь старый Волк особенно остро почувствовал свое одиночество. Увязая в снегу, продираясь сквозь цепкие елки, он брел по лесу и размышлял о жизни.

Да, ему никогда не везло. Самые лучшие куски у него выхватывали из-под носа другие. Волчица  – и та оставила его, потому что он мало приносил зайцев.

 

Это был тот день, когда к Помпее, жене великого Цезаря, под видом женщины проник переодетый мужчина.

 -- Кай Юлий, это уже не в первый раз! -- сказали Цезарю его приверженцы.

 -- Не в первый? Я что-то не вспомню других.

 -- Кай Юлий, у тебя просто плохая память.

 

 

Лев на обед барана пригласил.

В расчете на приятную беседу

Пришел баран. И тут сообразил,

Что приглашен он в качестве обеда.

 

 

Баран, конечно, был весьма задет:

Лев поступил не слишком благородно.

Вздохнул баран: "Эх, пропадай обед!

Чем так гостить, пойду домой голодный".

 

Мне хочется во времена Шекспира, где все решали шпага и рапира, где гордый Лир, властительный король, играл не выдающуюся роль; где Гамлет, хоть и долго колебался, но своего, однако, добивался; где храбрый Ричард среди бела дня мог предложить полцарства за коня; где клеветник и злопыхатель Яго марал людей, но не марал бумагу; где даже череп мертвого шута на мир глазницы пялил неспроста.

 

Ты бы не гонялась, рыбка, за наживой.

Без наживы плохо, но и с ней паршиво.

Клюнешь на наживу - сделаешь ошибку:

Ведь нажива - это, в сущности,наживка.

 

 

 

Так однажды щука просвещала тюльку.

Старую рыбачку, но душой - фитюльку.

Рот раскрыла тюлька: что творится в мире!

Но, конечно, щука рот раскрыла шире.